Дома было тепло и уютно и, скорее всего, пахло вкусным обедом. Помню, подумал, что жена приготовила свой умопомрачительный борщ. Готовила она всегда просто изумительно и довольно часто баловала нас своими кулинарными изысками.
Борщ, конечно, был ее фирменным блюдом, но помимо этого в списке ее достижений были многие яства кавказской, французской, греческой, итальянской, тайской и даже ливанской кухни. Мастерица — ничего не скажешь. Жаль только, что я уже почти не чувствовал ни вкуса ее стряпни, ни даже запаха.
Меня выписали из больницы буквально за неделю до того дня. Нет, даже не выписали, правильнее было бы сказать — отправили домой уmирать. Именно уmирать. Этого врачи даже не скрывали.
Да и что скрывать, если я давно уже знал: жить мне осталось считаные дни. К концу года ни одной больнице не хочется портить статистику смертности. Да им, положа руку на сердце и всередине года-то не хочется ее портить.
Доктор, с которым у меня сложились практически дружеские отношения, так и сказал:
«Помрешь под праздник, будут проверки сплошной геморрой, в общем. Проще выписать тебя домой, где, как известно, и стены лечат. — Врач вздохнул, а затем, пряча глаза, добавил:
— Вот отдохнешь малость, а там, бог даст, опять к нам пожалуешь — снова за тебя возьмемся».
Искренности в его словах было меньше, чем в моем сердце надежды. И он, и я прекрасно знали: больные вроде меня редко возвращались, не успевали — уmирали дома, в окружении родных и близких.
Мои друганы — с тех пор как я оказался дома — без перерыва меня навещали, думаю они приходили пропарься Сочувственное выражение и натянутые улыбки. Сидели как дураки возле меня, неуклюже держали за руку и пытались совершенно не смешно шутить.
Потом прочувствованно прощались, говорили дурацкие слова о том, что нужно верить, что нужно держаться, выражали надежду на то, что я справлюсь, выстою, и уже ближайшим летом мы поедем на рыбалку, а то и в горы, а то и в саму Африку — на сафари. И откуда у них только такие фантазии брались?! Да будь я здоров как бык, я бы ни на какое сафари не поехал, а уж в полумертвом виде — тем более.
В общем, выходило все натянуто, нелепо, неуклюже. Но это почти меня не печалило, печалило то, что моя болезнь приносила страдания самым родным и близким людям.
Я слышал сквозь сон, как накануне Оля, моя супруга, звонила родне: «Да, привезли Сережу… Врачи мне сказали, что больше ничем помочь не могут… Зайдите как-нибудь, может, потом поздно будет… Да, до встречи».
Вот так! Попрощайтесь, мол! Был сильный жизнерадостный мужчина, полный планов на будущее, а теперь — сутулый скелет, обтянутый кожей. Сколько там во мне было килограммов, когда меня выписали из больницы уmирать? Наверное, около 50…
Это для мужчины ростом под два метра не плохо, да? Я, конечно, был в депрессии: о стольком мы мечтали с женой, такие строили планы еще прошлой весной! Мечтали о втором ребенке, к примеру. О новой, просторной квартире, об отдыхе на Гавайях, куда так хотела попасть Оля — зачем, правда?..
Проклятая болезнь подло скрывалась где-то в глубине моего тела ровно до того момента, пока я однажды не упал в обморок на катке. То-то было позору! Потерять сознание, словно я какое-то нежное зефирное создание… Впрочем, в себя пришел быстро. Посидел малость на лавке в раздевалке, отдышался, даже на лед снова вышел.
Сделал круг, потом еще один — чтобы жену успокоить: мол, все нормально. Один мужик, который, собственно говоря, мое бесчувственное тело со льда вытаскивал, подмигнул мне заговорщически и, оттопырив карман куртки, показал фляжку.
«Я ж понимаю, — шепнул мне на ухо, — с бодуна одна мысль — тяпнуть рюмочку и полежать одному в тишине, но ведь этим бабам неймется! Меня моя с утра запилили — хватит коньяк жрать, пошли спортом заниматься. Ничего, сейчас мы с тобой поправимся». Поправляться я отказался — не было у меня никакого похмелья, алкоголь мне вообще противен. Отправились мы с женой домой. Я отлежался, а на следующий день как новый пошел на работу. Со временем приключившийся на катке конфуз стал забываться. Но через пару месяцев я снова грохнулся в обморок. Теперь уже в коридоре офиса.
Жена поволокла меня к врачу, думала, что гипертония. И как гром среди ясного неба — неоперабельная опухоль головного мозга.
Маленькая — не больше грецкого ореха, но рядом с жизненно важными центрами.
Доктора долго рассматривали снимки моего мозга, говорили длинные непонятные слова, от которых меня начинало тошнить. То же самое повторилось в Москве, куда я отправился для обследования в специализированном институте.
В итоге мне надоело слушать всю эту тягомотину и я спросил у старенького профессора:
— Доктор, скажите честно и как можно короче — каков прогноз?
— Честно? — он посмотрел на меня почти весело.
— Абсолютно честно. — И коротко? — Как можно короче. Меня уже с души воротит от медицинской терминологии.
— Хана. Подходит? Достаточно понятно и коротко?
— Вполне…
На том мы и расстались. Я вернулся из столицы домой и лег в больницу. Конечно, я бы лучше остался дома, но жена настаивала на лечении. Спорить с ней мне не хотелось.
Не счесть количества тошнотворных химиотерапий, после которых я чувствовал себя уже не живым. Все словно в тумане. Волосы по утрам на подушке… Потом Ольга принесла из салона сестры машинку и аккуратно сбрила оставшиеся пакли волос. Теперь я был лысым.
— Ой, папочка! — щебетала возле меня дочь Маришка, гладя меня по голому черепу.
— Ты такой гладенький теперь! Смешной! Тепленький.
Смешной, гладенький и тепленький… Пока тепленький. Я закрывал глаза и старался улыбаться. Иногда получалось. Если навязчивая боль обручем не сковывала мою голову, но это случалось все реже. «Господи, защити от всех бед и болезней мою семью, мою жену и дочь, — по ночам повторял я.
— Я отмучаюсь за всех, только не давай им и малой толики тех страданий, что сейчас испытываю я…»
Жена моя Оля, несмотря на все трудности, держалась стойко. Готовила мои любимые блюда, стараясь накормить меня как маленького, с ложечки. Уводила Маришку, если видела, что мне плохо… Но не плакала, слава богу, при мне. Я знал, конечно, что по ночам, когда жена думала, что я сплю, она тихо рыдала на кухне или в ванной. От бессилия и отчаяния. Но ко мне всегда приходила с улыбкой.
И со словами надежды. Хотя какая уже надежда… Я — живой труп, едва нахожу силы произносить слова. Не могу даже обнять жену, а она, ложась рядом, осторожно прижималась ко мне, словно боялась сделать мне больно…
Как-то проснулся я, словно толкнул меня кто в бок, и слышу:
